Christophe Solioz
[Translation into Russian language we put below the English text]
May 1943. Some five hundred kilometres from Moscow, in Voronezh, which had just been liberated by the Red Army, several questions arise: ‘Will the Soviet Union be a European state like any other? Probably not. But do we know what the Europe of tomorrow will look like?’ These were posed not by the renowned Sovietologist Nicolas Werth (b. 1950), but by Alexander Werth (1901–1969) – his father, a journalist, British war correspondent and historian of the USSR.
As the pages of Farewell, My Russia [Adieu ma Russie]* turn, a century unfolds. This moving account of history and family relationships offers a poignant portrait of a son and an absent father, both of whom devoted their lives to understanding an impossible country which, far from being foreign, was deeply familiar to them. The Werths were Russified Germans from the Baltic states who first settled in Latvia and then, from the early 19th century, in St Petersburg, where Alexander Werth was born. A common thread runs through the book: the attachment of father and son to the same country – Russia for the father; the USSR for the son.
At the very beginning, the prologue reveals a family story unknown to many. Driven to despair by the entry of Soviet tanks into Prague in August 1968, Alexander Werth took his own life in March 1969. His entire will consisted of ‘half a sheet of A4 paper, bearing these two words: Proschaï Rossija! – Farewell, My Russia! Not a word for my mother, nor for me, his only son’. For the son, bitterness took precedence over grief: ‘For a long time, I resented my father for leaving me in the most brutal and definitive way imaginable – and the most incomprehensible for the young man, barely out of his teens, that I was back then. For a long time, I interpreted his desperate act as a sign that, in his eyes, writing was worth more than his own son. Consequently, I harboured a continuing kind of resentment towards my father’s works’.
In March 2023, just as Nicolas Werth had begun to feel that the time had come for him, too, to bid farewell to the country of which he had travelled the length and breadth of, everything began to unravel, causing him to lose his footing and bringing him to the brink of repeating his father’s act. Looking back, he was left wondering: ‘How could I, of all people – the son of a man who took his own life, whose entire life’s course has been shaped and determined by my father’s abandonment, at an age when I no doubt had a great need for a father, a man of whom I was at once very proud and deeply ashamed; how could I, even for a second, have considered inflicting such lasting suffering [on my own loved ones]?’
In response, the confession comes in the final pages. Father and son share a dashed hope that binds them together beyond death: ‘My refusal to anticipate Russia’s invasion of Ukraine inevitably reminds me of my father’s refusal to envisage the USSR’s invasion of Czechoslovakia in 1968. The historical circumstances are, of course, different; but he and I were both wrong, despite our intimate knowledge of a country to which we were fastened by so many ties’
This pivotal moment, on 27 June, brought together ‘my father’s suicide following the crushing of the “Prague Spring” by Soviet tanks [and several] more recent traumatic events [to] trigger [my own] upheaval: my public decision, on 11 May, at the General Assembly of Memorial-France, not to travel to Geneva two days later for the founding congress of the new organisation Memorial-International as a representative of Memorial-France – a withdrawal I experienced as a terrible humiliation and a loss of self-esteem; my inability to write on the subjects that had occupied me all my life; the despair of never seeing my Russian friends again, of never being able to return to Russia, a country adrift, a drift whose ultimate outcome – the invasion of Ukraine – I had refused to countenance’. What followed was depression, a stay in a psychiatric hospital and an inescapable realisation: ‘There are so many knots, so many traumas, so many layers of the unsaid and the unacknowledged, so much buried within me that beginning to untangle this personal history – especially at my age – seems to me both dangerous and deadly’.
This intellectual autobiography recounts a journey towards healing, marking a reunion with a father who remains ever-present throughout its pages, while tracing Nicolas Werth’s career path: first as a student in Leningrad, then as a teacher in Minsk and later in Moscow, as a cultural attaché during perestroika, and finally, from 1989 onwards, as a researcher at the CNRS (French National Centre for Scientific Research) and a Sovietologist scrutinising the death throes of a defunct empire.
For Nicolas Werth, the collapse of the USSR in 1991 provided an opportunity to put the Soviet period of Russian history into perspective. Alongside Farewell, My Russia, readers should also consult the A History of the USSR [Histoire de l’URSS]** (2026), which helpfully brings together, in a revised and expanded volume, four studies originally published separately: The Russian Revolutions, History of the Soviet Union from Lenin to Stalin (1917–1953), The Great Soviet Famines*, and A History of the Soviet Union from Khrushchev to Gorbachev (1953–1991). Three-quarters of a century are examined through a political and social lens, the inner workings of which are explored in Farewell, My Russia.
The intensely conversational approach of Farewell, my Russia is reminiscent of his Letter to My Father. Its sympathetic yet critical perspective traces the life and work of Alexander Werth, who always seemed to be in the right place at the right time. Let us note, in this respect, that in the period 1941–1948 alone, in September 1943, he was the first foreign journalist to be allowed to visit Leningrad while it was still under German siege – a visit he recounted in Leningrad, 1943. Inside a City under Siege (1944). In October 1943, he covered the Tripartite Conference of Foreign Ministers of the USSR, the United States and Great Britain, held in Moscow. In early 1944, he followed the Red Army’s advance and visited the liberated areas – notably Uman, Odessa, Sevastopol, and Leningrad, and then Lublin (Poland) and Berlin, where he attended the Allied meeting at Wendenschloss on 5 June 1945. On this occasion, he met four key figures of the Battle of Stalingrad. Interviews with Colonel Zamyatin, Generals Talansky and Chuikov, and Marshal Sokolovsky would lead to the publication of The Year of Stalingrad (1946).
Farewell, My Russia is two books in one: the father’s unfinished work, which evokes ‘the combative, suffering and heroic Russia of the “Great Patriotic War”, followed by the peaceful, confident and optimistic Russia of the 1960s’; and the son’s account, centred on the Soviet Union, described as ‘a criminal regime responsible for decades of terror and repression, that of a “state against its own people”’. It is the same country, but their perspectives differ.
Whilst the father focuses on contemporary history and on-the-spot reporting***, the son has a penchant for academic books and archival research. Both, however, share an empathy for a people to whom they feel close. Their approach is often the same: to be regularly on the ground; to bear witness to history’s turning points; and to prioritise an inward-looking perspective. As the author points out: ‘To understand how the Communist Party-State functioned, it was not enough to analyse it as an “ideocracy” […]; it was necessary to undertake a genuine social history of the State, to study its actors, and not just the ruling circle’
Just like his father, Nicolas Werth experienced history unfolding from the frontlines. In June 1988, for instance, he attended the first rally organised in Moscow by Memorial. He witnessed the upheavals of 1989 from the inside: ‘As a historian, I felt as though I were reliving 1917, which, as we know, was marked not only by a severe economic crisis, an unstoppable rise of the labour movement and a tremendous freedom of speech, but also – and above all – by the collapse of all structures of authority. Admittedly, there was also one major difference: the USSR of 1989 was not at war, unlike Russia in 1917. […] The most important thing was to be there, with my friends who would help me understand what was happening, what was at stake in this tumult of history’.
Here, we should take note of the author’s Russian friendships, beginning with the unbreakable bonds he shares with Claire Zawadovskaia and Valeri Volkov, whom he met in 1981. The text shifts to an autobiographical tone and reveals the inner workings of his exhilarating academic life. To give a sense of the atmosphere: ‘What evenings we spent, in my hosts’ tiny kitchen, savouring the delicious Uzbek plov prepared by Valeri, or the traditional Russian dishes – borscht, cabbage or meat pirojki, pelmeni, kulebiak – lovingly cooked by Claire! Above all, what a wealth of encounters there were amidst this atmosphere of intense hospitality, this constant hub of exchange in which we switched effortlessly from Russian to Polish, from French to English, from Spanish to Italian, from German to Arabic – all languages which the lady of the house spoke to perfection! On festive days, fifty to sixty people would file through the small flat, which was as packed as a tube carriage in rush hour’.
This approach, emphasising a ‘bottom-up’ perspective, enables the social historian to ‘grasp the extent of one of the major shortcomings of the theory of totalitarianism, which overlooks the specific evolution of societies caught in the totalitarian stranglehold, positing that “total” ideological control eradicates any hint of inertia, dissent or even resistance’. His work focuses on violence as a central element in the exercise of power in the USSR, but in the late 1990s he explored societal resistance to the Stalinist regime with equal attention.
The typology he proposes**** identifies the many unsuspected forms of social insubordination, notably ‘the countless instances of deviance (small-scale trafficking, “bogus cooperatives”, the black market, etc.) brought about by the “parallel economy” and the “deficit economy”, which the authorities describe under the generic term “speculation”’. Werth is careful to point out that these ‘did not imply a blanket rejection of the political system and the social order, but rather reflected strategies for circumventing the controls, restrictions and prohibitions imposed by the regime across the most diverse spheres of economic and social life’
Whereas the father gives only limited attention to the appalling practices of the NKVD (People’s Commissariat for Internal Affairs), the son confronts the reality of the Gulag. The son, who only read his father’s books after becoming an established historian of the Soviet Union, writes that his father had ‘missed the point – like so many of his contemporaries, it is true – the tragedy of the collectivisation of the countryside (presented as a “class struggle” within the peasantry) and its disastrous consequences (the great famines of the early 1930s); he missed the full scale of the Great Terror of 1937–1938, which was something rather more than a mere “purge” of so-called “opponents” within the Communist Party and, more generally, the severity of the “non-political” repression suffered, throughout the Stalinist period, by “ordinary” Soviet citizens, drawn mainly from the working classes’
Whilst the father therefore often glosses over the ‘dark side’ of history and struggles to offer a clear-eyed assessment of the Stalinist regime*****, the son’s perspective is significantly more critical, thanks to the fuller picture and his exhaustive analysis of mass crimes that had remained concealed for so long. To this end, he benefits from almost unlimited access to the archives, made possible from the early 1990s onwards; these enable him to reconstruct the entire mechanism of the ‘secret mass repressive operations’ – in fact, a state-sponsored massacre exemplified, amongst other things, by the Great Terror.
For his research and publications, Werth was thus able to access a substantial body of documentation, the significance of which cannot be overstated: ‘the secret resolutions, signed by Stalin and Yezhov, the head of the NKVD, launching these operations; the “secret operational orders of the NKVD” setting the “quotas” for “first-category” convictions (death penalty) and “second-category” convictions (ten years’ forced labour) and detailing the conduct of these operations; the highly illuminating correspondence between Yezhov and regional NKVD officials, which helps us understand why and how the “quotas” for arrests, convictions and executions were “shattered” by the latter, anxious to “show zeal” so as not to be “purged” themselves; the “monthly reports” from the NKVD leadership, measuring, week-by-week and region-by-region, the progress of the “mass repressive operations”’.
Meticulous analysis of these archives enables us to correct the portrayal of the Great Terror by identifying its two-fold structure: ‘on the one hand, a largely public purge – and one that was widely publicised, much like the great Moscow trials – of Communist leaders from the “Leninist generation”, who were immediately replaced by young Stalinist cadres; on the other, secret operations responsible for 90 per cent of the arrests, convictions and executions, aimed at eliminating a vast group of “socially harmful elements” and “ethnically suspect” individuals, whom Stalin perceived as potential recruits for a mythical “fifth column of terrorists in the pay of foreign powers hostile to the USSR” on the eve of a new world war’.
Ultimately, Farewell, My Russia is a moving account of a son’s search for his long-lost father. The book brings together two intellectual passions for a vanished empire and introduces the reader to the works of both father and son. Having reached the end of his odyssey, Nicolas Werth finds himself reconnecting with his father and, in turn, bidding farewell to a country he nevertheless cherished. His healing, however, came at a significant price: ‘I know this. I shall never return to Russia, that country whose regime has, in recent years, committed so many crimes: the crime of aggression, war crimes, crimes against humanity…’.
Having begun this review essay with the father’s words, it is fitting to conclude with those of the son, who finds the right words to sum up his farewell: ‘Writing this book has also been an opportunity to take stock of my journey over the past half-century, to understand how the historian I have become over the years was shaped – came into being – in symbiosis with Russia’s recent history. My subjects of study and my working methods have been, perhaps more so than those of other contemporary historians, intimately linked to the historic upheavals that marked the end of the Soviet era and the dawn of a new Russia. I was extremely fortunate to be there at the time of the documentary and historiographical revolution that followed the fall of the USSR. I was able to take advantage of the immense research opportunities afforded by the opening of archives that had previously been closed, as well as the invaluable advice and assistance of all those Russian friends who helped me to understand better their country, its culture and its history. These friends, almost all of whom have now passed away, are the ones to whom I have sought to pay tribute in this book. I miss every single one of them terribly.
All quotations are taken from the book: Nicolas Werth, Adieu ma Russie, Paris, Les Belles Lettres, 2026.
Christophe Solioz, philosopher, essayist, and critic, Geneva, Switzerland.
E-mail: csolioz@mac.com
* Nicolas Werth, Adieu ma Russie, Paris, Les Belles Lettres, 2026.
** Nicolas Werth, Histoire de l’URSS, Paris, PUF, second edition 2026. This volume includes : Les Révolutions russes, Histoire de l’Union soviétique de Lénine à Staline (1917–1953), Les Grandes Famines soviétique, Les Histoire de l’Union soviétique de Khrouchtchev à Gorbatchev (1953–1991).
*** See Alexander Werth, Russia, Hopes and Fears, London, 1969.
**** See Nicolas Werth, « Les résistances du social dans l’URSS stalinienne », in Henry Rousso (dir), Stalinisme et nazisme. Histoire et mémoire comparées, Bruxelles, Éditions Complexe/IHTP, CNRS, 1999.
***** This assessment applies only to a very limited extent to his major work, Russia at War. It should be noted that Alexander Werth did not have access to the Soviet archives which were then held closed. See Alexander Werth, Russia at War, London, Barrie & Rockliff, 1964.
«Русская одиссея» Николя Верта. В поисках пропавшего отца.
Кристоф Солиоз
Май 1943 года. Примерно в пятистах километрах от Москвы. Только что освобожденный Красной Армией Воронеж. Вопросы: «Станет ли Советский Союз таким же европейским государством, как и все остальные? Наверное, нет. Известно ли, как будет выглядеть Европа завтра?» Эти вопросы задает Александр Верт (1901–1969) — журналист, британский военный корреспондент и исследователь истории Советского Союза. Этого не мог сделать его сын, известный советолог Николя Верт, поскольку родился в 1950 году.
По мере того, как читатель перелистывает страницы книги Прощай, моя Россия (Adieu ma Russie, Париж, Les Belles Lettres, 2026), перед ним проносится целый век. Эта трогательная повесть об истории и семейных узах раскрывает перед нами проникновенную историю сына и вновь обретенного отца — двух людей, которые посвятили свою жизнь тому, чтобы вслушиваться в рассказы об удивительной стране, полной противоречий и в то же время так до глубины им знакомой.
Семья Вертов происходила от балтийских немцев, подвергшихся русификации. Сначала они жили в Латвии, а затем, с начала XIX века, в Петербурге, где родился Александр Верт. [После большевистской революции семья Вертов бежала в Великобританию — прим. ред.]. Глубокая привязанность отца и сына к одной и той же стране — отца к России, сына к Советскому Союзу — это лейтмотив, который проходит красной нитью через всю книгу.
Уже в прологе раскрывается неизвестная многим история семьи. Потрясённый вторжением советских танков в Прагу в августе 1968 года, Александр Верт в марте 1969 года покончил с собой. Его единственное завещание состояло из «половины листа бумаги формата А4, на котором были написаны слова: Прощай, Россия! – Прощай, моя Россия! Ни слова ни для моей матери, ни для меня, его единственного сына».
Горечь сына берет верх над обидой: «Долгое время я обижался на отца за то, что он бросил меня самым жестоким и окончательным образом, какой только можно себе представить, — и самым непонятным для молодого человека, едва выходящего из подросткового возраста. Долгое время я расценивал его отчаянный поступок как знак того, что писательская деятельность значила для него больше, чем его собственный сын. В результате я испытывал постоянную обиду на творчество моего отца».
В марте 2023 года Николя Верт чувствует, что пришло время и ему попрощаться со страной, которую он исходил вдоль и поперек, что всё начинает рушиться. Он теряет почву под ногами и находится в шаге от того, чтобы повторить поступок своего отца. Однако, оглядываясь назад, он задает себе вопрос: «Как бы я мог, я — сын самоубийцы, вся жизнь которого была предопределена этим отречением отца, отца, которым я, без сомнения, очень гордился — в том возрасте, когда я очень нуждался в отце — отце, за которого я очень стыдился, — как я мог, хотя бы на секунду, подумать о том, чтобы причинить своим близким подобные страдания, которые будут длиться до конца их дней?».
Ответом служит признание, которое появляется на последних страницах. Отца и сына объединяет схожее, обманутое убеждение — надежда, которая, так сказать, связывает их даже после смерти: «Мое нежелание предвидеть вторжение России в Украину неизбежно напоминает мне нежелание моего отца представить себе вторжение СССР в Чехословакию в 1968 году. Исторические обстоятельства, конечно, другие; но и он, и я ошибались, несмотря на наше глубокое знание страны, с которой нас связывали столь множественные узы».
Переломный момент — 27 июня — объединил в себе «самоубийство моего отца после подавления «Пражской весны» советскими танками и несколько гораздо более близких мне травматических событий, которые вызвали у меня собственный шок: мое публичное решение, объявленное 11 мая на Генеральной ассамблее французского «Мемориала», отказаться от поездки в Женеву, которая должна была состояться двумя днями позже, на учредительный конгресс новой организации «Мемориал-Интернационал» в качестве представителя «Мемориал-Франция». Решение, которое я пережил как ужасное унижение, приведшее к потере самоуважения; неспособностью писать на темы, которые занимали меня всю жизнь; отчаянием от того, что я больше никогда не увижу своих русских друзей, что я никогда не смогу вернуться в Россию — страну, погружающуюся во всё более глубокий кризис, окончательные последствия которого — вторжение в Украину — я не хотел замечать». Затем наступила депрессия, пребывание в психиатрической больнице и неизбежное осознание: «Во мне столько запутанных узлов, столько травм, столько слоёв невысказанного и неосознанного, столько зарытого глубоко во мне, что распутывание этой личной истории — особенно в моём возрасте — кажется мне одновременно опасным и даже разрушительным».
Эта интеллектуальная автобиография рассказывает о пути к исцелению и о новой встрече с отцом, который вездесущ на страницах книги, и в то же время освещает карьерный путь самого Николя Верта: сначала как студента в Ленинграде, затем, поочередно, преподавателя в Минске и Москве, культурного атташе в период перестройки, и, наконец, с 1989 года — как научного сотрудника CNRS (Французского Национального Центра Научных Исследований) — советолога, изучающего агонию и наследие павшей империи.
Для Николя Верта распад СССР в 1991 году стал поводом для того, чтобы взглянуть на советский период истории России с более широкой точки зрения. Помимо книги «Прощай, моя Россия», читателям также стоит обратить внимание на «Историю СССР» («Histoire de l’URSS», 2026), в которой в исправленном и дополненном томе собраны четыре исследования, первоначально опубликованные отдельно: «Русские революции», «История Советского Союза от Ленина до Сталина» (1917–1953), «Великий голод в Советском Союзе» и «История Советского Союза от Хрущева до Горбачёва» (1953–1991). Три четверти века анализируются через призму политики и общества, а «Прощай, моя Россия» позволяет заглянуть за кулисы этой многолетней исследовательской работы.
«Прощай, моя Россия» напоминает «Письмо к отцу» Франца Кафки. Эта книга, полная доброжелательности и в то же время критическая, анализирует жизнь и творчество Александра Верта, который почти всегда оказывался в нужном месте и в нужное время. В этом контексте стоит обратить внимание на события 1941–1948 годов. Александр Верт был первым иностранным журналистом, которому в сентябре 1943 года разрешили посетить Ленинград, когда город ещё находился в осаде немцев. Об этом пребывании он рассказал в книге «Ленинград, 1943. Внутри осаждённого города (Leningrad, 1943. Inside a City under Siege, 1944); в октябре того же года он освещал Трехстороннюю конференцию министров иностранных дел СССР, США и Великобритании, которая состоялась в Москве; в начале 1944 года следовал по стопам Красной Армии через освобождаемые от немцев территории — в том числе Умань, Одессу, Севастополь, Ленинград, а затем Люблин (Польша) и Берлин, где 5 июня 1945 года принял участие во встрече союзников в Венденшлоссе. По этому случаю он встретился с четырьмя ключевыми фигурами Сталинградской битвы. Интервью, взятые у полковника Замятина, генералов Таланского и Чуйкова, а также маршала Соколовского, привели к публикации «Года Сталинграда» (1946) [The Year of Stalingrad].
«Прощай, моя Россия» — это две книги в одной. Незавершённое произведение отца, в котором воскрешается «воинственная, страдающая и героическая Россия «Великой Отечественной войны», а затем — мирная, уверенная в себе и оптимистичная Россия 60-х годов»; а также голос сына, сосредоточенный на Советском Союзе, описанном как «преступный режим, ответственный за десятилетия террора и репрессий, режим государства, противостоящего собственному народу». Это по-прежнему одна и та же страна, но увиденная с совершенно разных точек зрения.
Если отец отдаёт предпочтение новейшей истории и свидетельствам из первых рук, то сын увлекается научной литературой и архивными исследованиями. Однако обоих объединяет сопереживание людям, с которыми они чувствуют себя связанными. Часто они придерживаются одного и того же подхода: регулярное пребывание на местах, документирование исторических переломных моментов и уделение первостепенного внимания внутренней перспективе. Как отмечает автор: «Чтобы понять, как функционировало партийное государство в коммунистической системе, было недостаточно анализировать его как „идеократию“ […]; необходимо было провести реальные исследования в области социальной истории государства, познакомиться с его участниками, а не только с правящим кругом».
Подобно своему отцу, Николя Верт наблюдает за историей с передовой, будучи непосредственным свидетелем происходящих событий. В июне 1988 года он принимает участие в первом митинге, организованном в Москве организацией «Мемориал». Он наблюдает изнутри за потрясениями 1989 года: «Как историк я чувствовал, будто заново переживаю 1917 год, который, как мы знаем, был отмечен не только серьёзным экономическим кризисом, неудержимым ростом рабочего движения и огромной свободой слова, но также — и прежде всего — крахом всех структур власти. Бесспорно, существовало и одно принципиальное отличие: СССР в 1989 году не находился в состоянии войны, в отличие от России в 1917 году […] Самое главное было быть там, вместе с моими друзьями, которые помогли бы мне понять, что происходит, что поставлено на карту в этом историческом смятении».
Здесь стоит обратить внимание на русских друзей автора, начиная с неразрывных связей, которые связывают его с Клэр Завадовской и Валерием Волковым, с которыми он познакомился в 1981 году. В этом месте текст приобретает автобиографический оттенок, раскрывая менее официальную сторону его увлекательных научных исследований. Атмосферу тех лет хорошо передают слова автора: «Сколько же вечеров мы провели на крошечной кухне моих хозяев, наслаждаясь вкусным узбекским пловом, приготовленным Валерием, или традиционными русскими блюдами — борщом, пельменями с капустой или мясом, пирогами, кулебяками — испечёнными Клэр с любовью! И, прежде всего, сколько же там было встреч в этой атмосфере искреннего гостеприимства, в месте непрерывного обмена мыслями, где мы без труда переходили с русского на польский, с французского на английский, с испанского на итальянский, с немецкого на арабский — на все языки, которыми хозяйка владела в совершенстве! В праздничные дни через маленькую квартиру проходило от пятидесяти до шестидесяти человек, а толпа в ней напоминала вагон метро в час пик».
Этот стиль, делающий акцент на «низовом» подходе, позволяет социальному историку «понять масштаб одного из главных недостатков теории тоталитаризма, которая игнорирует специфику эволюции обществ, оказавшихся в тисках тоталитаризма, исходя из предположения, что «тотальный» идеологический контроль устраняет любые проявления бездействия, несогласия и даже сопротивления». Его работы сосредоточены на вопросе насилия как центральном элементе осуществления власти в СССР, но в конце 90-х годов он с не меньшим вниманием исследовал общественное сопротивление сталинскому режиму.
Предложенная Вертом типология позволяет выявить многочисленные, зачастую ранее упускавшиеся из виду формы социального неповиновения, и в частности «бесчисленные случаи отклонений от действующих норм (мелкая торговля, «фальшивые кооперативы», черный рынок и т. п.), вызванные «параллельной экономикой» и «экономикой дефицита», которые власти обозначали общим термином «спекуляция»». Верт осторожно подчеркивает, что «они не означали полного неприятия политической системы и общественного порядка, а отражали стратегии обхода контроля, ограничений и запретов, навязываемых режимом в самых разных сферах экономической и общественной жизни».
В то время как отец умалчивает о отвратительных методах НКВД (Народного Комиссариата Внутренних Дел), сын осознает реальность ГУЛАГа. Как говорил сын, прочитавший книги отца лишь тогда, когда сам стал признанным историком Советского Союза, его отец «не заметил — как и многие его современники, это правда — трагедии коллективизации сельских районов (представленной как «классовая борьба» в крестьянстве) и её катастрофических последствий (Великого голода в начале 30-х годов XX века); он не осознал полного масштаба Большого террора 1937–1938 годов, который был чем-то большим, чем просто «чистка», так называемых, «противников» в коммунистической партии и, в более широком смысле, суровости «неполитических» репрессий, от которых в сталинский период страдали «обычные» советские граждане, происходившие в основном из рабочего класса».
В то время как отец часто упускает «тёмную сторону» истории и с трудом даёт трезвую оценку сталинского режима, восприятие сына гораздо более критично благодаря полному раскрытию и его исчерпывающему анализу массовых преступлений, которые так долго оставались в тайне. Для этого он пользуется практически неограниченным доступом к архивам, ставшим возможным с начала 90-х годов XX века; это позволяет ему реконструировать весь механизм «секретных массовых репрессивных операций» — по сути, спонсируемой государством резни, примером которой, в частности, был Большой террор.
В своих исследованиях и публикациях Верт имел доступ к обширной документации, значение которой следует в полной мере подчеркнуть: «секретные постановления, подписанные Сталиным и Ежовым, главой НКВД, дававшие старт этим операциям; секретные оперативные приказы НКВД, устанавливавшие руководящие принципы для вынесения приговоров «первой категории» (смертная казнь) и «второй категории» (десять лет принудительных работ), а также подробно описывающие порядок проведения этих операций; переписка между Ежовым и региональными руководствами НКВД, проливающая свет на то, почему и каким образом установленные «лимиты» арестов, приговоров и казней неоднократно превышались — из-за опасений, что недостаток рвения может привести к тому, что их самих «устранят»; а также «ежемесячные отчёты» руководства НКВД, в которых неделя за неделей и регион за регионом измерялся ход «массовых репрессивных операций».
Тщательный анализ этих архивов позволяет нам скорректировать представление о Великом терроре, выявив его двухуровневую структуру: «С одной стороны, в значительной мере публичная — широко освещаемая, подобно московским процессам, — чистка коммунистических лидеров из «ленинского поколения», которых незамедлительно заменили молодые сталинские кадры; с другой стороны, секретные операции, на долю которых приходилось 90 процентов арестов, обвинительных приговоров и казней, направленные на ликвидацию огромной группы «общественно вредных элементов» и «этнически подозрительных» лиц, которых Сталин рассматривал как потенциальных рекрутов для мифической «пятой колонны террористов, находящихся на службе у иностранных держав, враждебных СССР», в преддверии новой мировой войны».
В конечном счёте, «Прощай, моя Россия» — это трогательная история о поисках сыном своего давно пропавшего отца. Книга объединяет две интеллектуальные страсти, связанные с угасшей империей, и погружает читателя в мир творчества как отца, так и сына. Дойдя до конца своей одиссеи, Николя Верт вновь восстанавливает связь с отцом и одновременно прощается со страной, которую он по-прежнему любил. Однако его исцеление дaлось дорогой ценой: «Я знаю одно. Я никогда не вернусь в Россию, страну, режим которой в последние годы совершил столько преступлений: агрессивные преступления, военные преступления, преступления против человечности…».
Начав этот текст словами отца, уместно завершить его словами сына, который находит подходящие слова, чтобы подытожить свое прощание: «Написание этой книги стало для меня также поводом подвести итоги моего пути за последние полвека, понять, как историк, которым я стал с течением лет, формировался — рождался — в симбиозе с новейшей историей России. Объекты моих исследований и методы работы были, возможно, в большей степени, чем у других современных историков, тесно связаны с историческими потрясениями, которые ознаменовали конец советской эпохи и начало новой России. Мне невероятно повезло, что я оказался там во время документальной и историографической революции, последовавшей за распадом СССР. Я смог воспользоваться огромными исследовательскими возможностями, которые дало раскрытие ранее закрытых архивов, а также неоценимыми советами и помощью всех моих русских друзей, которые помогли мне лучше понять их страну, её культуру и историю. Именно этим друзьям, почти все из которых уже ушли из жизни, я хочу отдать дань уважения в этой книге. Я очень скучаю по каждому из них».
Кристоф Солиоз, философ, эссеист и критик, Лозанна, Швейцария.
Все цитаты взяты из книги: Николя Верт, Adieu ma Russie, Париж, Les Belles Lettres, 2026.
Перевод на русский язык: Wieńczysław Czułowski